. икона распятия Христова . . христианская психология и антропология .

ЦЕНТР
ХРИСТИАНСКОЙ
ПСИХОЛОГИИ И
АНТРОПОЛОГИИ
Санкт-Петербург

. . . . . . . . .
.
"мы проповедуем
Христа распятого,
для Иудеев соблазн,
а для Еллинов безумие..."
(1 Кор. 1, 23)
 
. . .
  • ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА
  • МАТЕРИАЛЫ по христианской антропологии и психологии
  • СЛОВАРЬ по христианской антропологии и психологии
  • ХРИСТИАНСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ - "Я", самость

  • . . ХРИСТИАНСКАЯ
    ПСИХОЛОГИЯ И
    АНТРОПОЛОГИЯ
    В ЛИЦАХ
    .
    .
    ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА .
    .
    Участники проектов .
    .
    Направления деятельности .
    .
    Публикации, доклады .
    .
    МАТЕРИАЛЫ .
    .
    Библиография .
    .
    Персональная библиография .
    .
    Тематическая библиография .
    .
    Библиотека .
    .
    Библиотека по авторам .
    .
    Библиотека по темам .
    .
    Словарь .
    .
    Проблемное поле .
    .
    Контактная информация .
    .
    .

    Поиск по сайту
     
    .
    . . .

     

    "Я", САМОСТЬ

     

    Как часто мы повторяем в разных контекстах: "я, я, я", – не задумываясь о смысле этого короткого, но такого важного слова. Что же такое "Я"? Поскольку оно в первую очередь соотносится с самосознанием, в качестве первичного его определения можно принять следующее: "Я" – местоимение, выражающее самосознание носителя жизни (Гумилевский. 1913, с.74).

    Каков механизм формирования "я"? По современным психологическим представлениям: "я" – результат выделения человеком самого себя из окружающей среды, позволяющий ему ощущать себя субъектом своих физических и психических состояний, действий и процессов, переживать свою целостность и тождественность с самим собой (Психология. 1990, с.475).

    Интересен и такой, деятельностный, подход к "я": "Подлинное мерило человеческого "я" – это пути, которые мы выбираем, и расстояния, которые мы способны пройти" (доп.: Брудный. 1998, с.32); "мерило человеческого "я" образовано иерархией возможностей: всех возможностей, открытых перед индивидом (1), множеством осознанных возможностей (2) и теми из них, которые удалось реализовать (3)" (там же, с.32). Да, такое случается нередко, что наши личностные возможности не реализуются в полной мере, а оценивают нас люди только по тому, что мы успели сделать. А поэтому здесь возможны всевозможные парадоксы. Например, не талантливый, но последовательный карьерист уже собой что-то представляет (имеет научные степени и звания), а гениальный ученый, находящийся еще только на полпути к своему открытию, не понимается и не признается окружающими. Поэтому для более целостного анализа "я" правильно было бы разделять "я" эмпирическое и "я" идеальное.

    Эмпирическое "я" есть "лишь продукт некоторого уплотнения или интеграции душевной жизни, некое центральное ее ядро весьма сложного и изменчивого состава..." (Ч. 2: Франк. 1995, с.532). Оно есть "ближайшим образом лишь относительное единство более центральных, длительных, устойчивых сторон нашей душевной жизни: наше общее органическое самочувствие, сгусток укрепившихся влечений и представлений, чувств и настроений..." (там же, с.532). Фактически эмпирическое "я" есть то, каким человек является только в настоящее время (и как это он осознает). И наоборот, идеальное "я" есть то, каким каждый из нам может стать, в каком-то смысле оно является замыслом Бога о человеке.

    Фактически, "я" есть форма проявления личности (в богословском ее понимании): "Прежде всего, личность есть то, что называется – я. Это термины самосознания; один – объективный, другой – субъективный. Я – в себе, личность – в другом" (христ.: Михаил (Грибановский). 1899, с.129).

     

    При анализе понятия "я" не обходится и без некоторых проблем, правда, в основном – в западной литературе. Приведем несколько примеров.

    В широко известной психологам книге "Психологические типы", ее автор Карл Юнг утверждает: “"я" не тождественно с психикой в целом, но является лишь комплексом среди других комплексов” (доп.: 1929, с.467). Подобный подход нужен Юнгу для того, чтобы умалить роль "я". Дальше он пишет: ""Я" есть лишь субъект моего сознания, самость же есть субъект всей психики, значит и ее бессознательной сферы" (там же). Цитируем по старому изданию, потому что данные места почему-то отсутствуют в новом переиздании работы. Таким образом, у Юнга "я" закрывается и фактически упраздняется самостью (о которой мы скажем несколько ниже).

    Также пододвигает "я" в сторону самости, если не полностью их отождествляет, известный западный психоаналитик Эрик Фромм. Это получается у него в результате попытки разделения понятий "я" и "эго": "Многие люди часто путают идентичность "Эго" с идентичностью "Я", или "Сам", однако между этими терминами есть существенные отличия. Чувство "Эго" накрепко связано с глаголом "иметь". Я "имею" самого себя так, как я имею все другие вещи, которые также обладают этим "Эго". И наоборот, идентичность "Я" (или "Сам") относится к категории бытия, то есть связана с глаголом "быть ", а не "иметь"" (доп.: Фромм. 1999, с.132-133). Еще большей сомнительности этой точке зрения прибавляют ссылки автора на Восток: "Древневосточные мудрецы считали, что центр этого "Я" расположен между глазами человека, на том месте, где согласно мифологии находился "третий глаз"" (там же, с.132). Эти восточные параллели совсем не случайны, из этого источника черпал свои идеи и Карл Юнг, они же проявятся и в следующем нашем примере.

    Основатель "судьбоаналитической психологии" Леопольд Зонди также не прошел мимо проблемы "я". Он писал о необходимости достижения "метафизического Я" или "Первосвященного Я" ("Pontifex-Ich"). При концептуализации этого "Я" Зонди обратился к учению об атмане индийских Упанишад (доп.: Бюрги-Майер. 1994, с.44). Вот как он в этом контексте определяет "Первосвященное Я" (в восточной отрицательной манере): "Ни наследственность, ни дух, ни сознательное, ни бессознательное, ни бодрствование, ни сновидение, ни тело, ни душа, ни посюстороннее, ни потустороннее, ни Бог, ни человек, ни субъект, ни объект. "Pontifex-Ich" есть, непостижимым образом, все это одновременно и ничто из всего этого. По своему значению оно превосходит все, что только можно охватить понятием, определением, наименованием, формообразованием" (цит. по: доп.: Бюрги-Майер. 1994, с.45-46). Таким образом определяемое явление, названное автором "Первосвященным Я", не имеет ничего общего с обычным человеческим "я", и является пустым метафизическим конструктом, не несущим никакой полезной психологической информации.

    И в заключение приведем еще пример того как можно не упразднять "я", но так изменить его структуру и функции, что это будет равносильно его удалению. Имеется ввиду учение о множественности "я", которое используется в оккультной антропологии или в так называемых архаических религиях. В этом учении единое "я" раздробляется на множество более мелких "я", взаимодействующих и часто конфликтующих между собой. Таким способом человеческая мысль пыталась объяснить изменчивость поступков и убеждений людей, но за это пришлось заплатить потерей "я" как целостного механизма взаимодействия с миром и с другими людьми.

     

    Перейдем к понятию самости. И здесь нас ждет большая неожиданность: в христианстве и не христианстве это понятие (и явление за ним стоящее) оценивается диаметрально противоположным образом.

    Христианство относится к самости крайне негативно. Это и понятно, ибо сам-ость есть явление родственное "я-честву" и эго-изму. Как пишет современный христианский автор: "Самость – это стремление везде и во всем получить, для себя получить" (Ч. 2: Гармаев. 1999, с.267). И с этой точки зрения она оценивается однозначно отрицательно: "Самость никогда не выходит за пределы своего разумения, своих представлений, своих ценностей, своего ощущения времени" (там же, с.279). Эта зацикленность на себе, конечно же, не может приниматься христианством, для которого основными заповедями являются любовь к Богу и любовь к людям.

    Человек, определяемый своей природой, действующей в силу своих природных свойств, в силу своего "характера" – наименее "личен". Он утверждает себя как индивид, как собственник собственной своей природы, которую он противополагает природам других как свое "я", – и это и есть смешение личности и природы. Это свойственное падшему человечеству смешение и обозначается в аскетической литературе Восточной Церкви особым греческим термином αυτοτης, φιλαυτια, или, по-русски, "самость" (христ.: Лосский В. 1991, с.93).

    По мнению прот. Александра Меня самость есть не просто одно из негативных явлений в человеке, она является корнем множества форм человеческого зла, которое из нее произрастает и ею поддерживается. Самость, ячество – это выставление вперед своего "я", когда оно старается либо подавить окружающее, либо занять не подобающее ему высокое место. Обратное этому – умение отдавать и служить, что является уже христианским качеством (христ.: Мень. 1996, с.151).

    Против самости писали и до революции, например, еп. Феофан Затворник (христ.: Феофан Затворник. Вып. 1. 1994, с.222). Он предостерегал против того, чтобы "своему уму верить, – своей воле следовать, своему чувству сочувствовать" (там же, вып. 6, с.66). По мнению святителя, такое следование своей самости, своему падшему "я" приводит к появлению самосожаления, с которым нужно бороться, исполняя евангельскую заповедь: "если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя" (Мф. 16, 24). Множество страстей, с которыми приходится бороться христианскому подвижнику связаны с этой самостью: самомнение, самодовольство, самоволие, самоугодие, самоуверенность, самонадеянность, самолюбие и, конечно же, гордость – самая сильная и тонкая страсть, связанная со всеми другими страстями. Более того, именно самость является тем плацдармом, через который в человека внедряются страсти: "Вошли же они вместе с самостью. Как только произнеслось внутри праотца: так – я сам... так самость и внедрилась в него – сей яд и сие семя сатанинское" (Ч. 2: Душа человеческая. 1992, с.119).

    Но в борьбе с самостью нужно быть осторожным, чтобы не перегнуть палку в другую сторону, и не спутать самость с индивидуальными проявлениями личности и с самой личностью. Но понятия эти вполне разводимы и противопоставимы: "Не от личности нужно отказаться, как думает имперсонализм, считающий личность ограниченностью, а от затверделой самости, мешающей личности развернуться" (Бердяев. 1991, с.92).

    Самость не является исконной сущностью человека, поэтому с ней можно бороться и от нее можно очиститься. В этом каждому помогает сам Бог: "Бог любит всех, несмотря на их дурные свойства. Он терпит их, не терпя их греха... Всякий низкий помысел в их (т. е. – в нашей) душе, всякий миг зависти, злобы, гордыни, жадности, спеси наносит удар Его долготерпеливой любви и причиняет Ему боль, которая сильнее нашей" (христ.: Льюис. Т. 2. 1998, с.336).

    Но не все философы и психологи хотят отказаться от самости, как в личностном плане, так и в смысле положительного ее словоупотребления. Так о самости можно прочесть и такое: "Она выше сознания и выше сознательного духа и потому должна быть названа сверхсознанием. Она-то именно мистична и богоподобна... трансцендента и неотмирна, как само Божество. Эта наша самость укорена в Абсолютном, а потому она выше смерти и рождения..." (Вышеславцев. 1994, с.333). Подобные философские дифирамбы очень впечатляют по форме, так что даже несколько забываешь, а к чему они, собственно, относятся. А как только вспоминаешь, что речь идет о самости – корне всех зол в человеке – так обаяние фразы пропадает, а появляется множество вопросов. Что такое самость по своим функциям? "Самость делает все своим, придавая всему своеобразие: своему духу, своей душе, своему телу, даже своим вещам и своему жилищу. Самость есть вертикальная ось, пронзающая все слои и все горизонтальные ступени человеческого существа" (там же, с.333-334). Но для обозначения подобной реальности в психологии есть уже давно устоявшийся термин – индивидуальность, и введение без основания нового термина не требуется (тем более, такого метафизического и сомнительного – как самость). Возникает такое впечатление, что Вышеславцев просто некритически использует позаимствованный им термин, приспосабливая его к нуждам своей философской системы и переворачивая его то так, то эдак – в зависимости от обстоятельств. Откуда этот термин был позаимствован, установить несложно: рассуждения Вышеславцева и по букве, и по духу близки аналитической психологии, а на ее основателя – Карла Юнга – он и ссылается, как только ему нужно ввести понятие самости (доп.: Вышеславцев. 1994, с.285).

    Вот что пишут о понятии самости у Юнга его современные последователи: "наивысшая ценность в личности выражена у Юнга понятием самость" (доп.: Хиллман. 1996, с.50). И вполне правильно, что для юнговских сторонников она видится как "отчасти трансцендентная и безличная" (там же, с.50). Еще один из многочисленных юнговских парадоксов: суть личности безлична.

    А вот что пишет сам Юнг о самости: “Когда мы говорим о человеке, то имеем в виду неопределимое целое, невыразимую тотальность, которую можно обозначить только символически. Я выбрал для этой целостности, общей суммы сознательного и бессознательного существования термин "Самость"” (доп.: Юнг. Архетип и символ. 1991, с.185). Имеющий же уши, безусловно, услышит и правильно истолкует откровенное признание самого Юнга: "Термин был выбран в согласии с восточной философией, которая веками занималась теми проблемами, которые поднимаются даже там, где боги исчезают, чтобы стать людьми" (там же). Вообще влияние на Юнга востока, и в частности даосизма, было очень велико: "Я утверждал, что всякий образ мыслей обусловлен определенным психологическим типом и что всякая точка зрения в каком-то смысле относительна. При этом вставал вопрос о единстве, необходимом для того, чтобы компенсировать это разнообразие. Таким образом я пришел к даосизму" (пс.: Юнг. 1998, с.255). А вернее сказать, именно работая над даосским трактатом "Тайна золотого цветка", Юнг и пришел к одной из существеннейших своих идей – идее самости. Как пишет он сам: "Именно тогда мои размышления и мои исследования стали сходиться к некоему центральному понятию – к идее самости, самодостаточности" (там же, с.255).

    Исходя из всего этого становятся абсолютно понятны неосознанные попытки Юнга как-то соотнести восточное понятие самости с европейским и христианским контекстом, нередко подстраиваясь и мимикрируя под них. Так, например, он пишет: "С интеллектуальной точки зрения самость – не что иное, как психологическое понятие, конструкция, которая должна выражать неразличимую нами сущность, саму по себе непостижимую, ибо она превосходит возможности нашего постижения, как явствует уже из ее определения. С таким же успехом ее можно назвать "богом в нас"" (доп.: Юнг. Психология бессознательного. 1991, с.237). Понятно, что такой "бог в нас" не имеет никакого отношения к настоящему Богу, а юнговские пространные рассуждения никак не соотносятся с христианством (как этого хотят некоторые его последователи).

     

     

    Страница добавлена 10.05.2011.
    Последнее обновление 01.10.2018.

    © Словарь христианской антропологии и психологии.

     

     

    ПОДЕЛИТЬСЯ С ДРУЗЬЯМИ
    адресом этой страницы

     


     

    НАШ БАННЕР
    banner
    (код баннера)

     

    ПРАВОСЛАВНЫЙ ИНТЕРНЕТ
    hristianstvo.ru

     

    ИНТЕРНЕТ СЧЕТЧИКИ
    Rambler   Яндекс.Метрика
    В СРЕДНЕМ ЗА СУТКИ
    Hits Pages Visits
    3301 2309 723

     

    . .
    . . . . . . . . .
    . . . . . . . . .