НА САЙТЕ:
БИБЛИОГРАФИЯ:
> 7500 позиций.
БИБЛИОТЕКА:
> 2750 материалов.
СЛОВАРЬ:
анализ 237 понятий.
ПРОБЛЕМНОЕ ПОЛЕ:
критика 111 идей.

"мы проповедуем
Христа распятого,
для Иудеев соблазн,
а для Еллинов безумие..."
(1 Кор. 1, 23)
 

  • ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА
  • МАТЕРИАЛЫ по христианской антропологии и психологии
  • БИБЛИОТЕКА христианской антропологии и психологии
  • Иоанн Златоуст. О смерти (текст)

  • ХРИСТИАНСКАЯ
    ПСИХОЛОГИЯ И
    АНТРОПОЛОГИЯ
    В ЛИЦАХ
    ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА
    МАТЕРИАЛЫ
    Персональная библиография
    Тематическая библиография
    Библиотека
    Словарь
    Проблемное поле
    СТРАНИЦА Ю. М. ЗЕНЬКО
    Биографические сведения
    Публикации: монографии, статьи
    Программы лекционных курсов
    Всё о человеке: библиография
    Контактная информация

    Поиск по сайту
     

     

    св. Иоанн Златоуст

    О СМЕРТИ

     

    Дух наш, возлюбленные, побуждает нас многое уразуметь, многое знать, но более всего – время кончины. Поэтому Павел, обличая одержимых этим неблаговременным любопытством, говорит: о временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия (1 Фес. 5:1). Да и какая, скажи мне, от этого польза? Если мы скажем, что кончина последует после двадцати, тридцати, после ста лет, что для нас в этом? Для каждого из нас собственная его кончина не есть ли предел его жизни? Что же хлопочешь и беспокоишься об общей кончине? Но как в других случаях, оставивши собственные дела, мы заботимся об общих делах, и обо всем печемся более, чем о своем, так и здесь, оставляя каждый попечение о своем конце, мы желаем получить научение об общей кончине. Если вы хотите узнать, почему конец скрыт от нас, и почему он придет, как тать в нощи, я скажу: по моему разумению, это – благо. Никто, если бы знал свой последний конец, не стал бы заботиться о добродетели в течение целой жизни; но, зная последний свой день, всякий умирал бы, совершивши наперед бесчисленные преступления и только тогда уже пришедши к раскаянию. Если и теперь, когда страх пред неизвестностью заставляет содрогаться души всех, они все все-таки во зле проводят всю прежнюю жизнь и только при последних вздохах предаются раскаянию, то стал ли бы кто-нибудь заботиться о добродетели в том случае, когда они имели бы достоверное знание о конце? Затем, если бы каждый знал, что завтра он обязательно умрет, он не имел бы никаких побуждений сдерживаться перед этим днем, но он убивал бы, кого хотел; мстя своим врагам, примирялся бы снова с собою и принимал бы кончину, наперед успокоивши свою душу. Кроме того, и сами доблестные мужи, готовые на все, несмотря на несчастья, не имели бы награды, потому что они были бы мужественны, но не пред лицом смерти: ведь и самый ленивый человек пошел бы в огонь, если бы нашел достоверного поручителя своей безопасности. Кто думает, что он погибнет от какой-либо опасности, и напротив уверен, что останется жив, если не станет рисковать, – если он, решившись на это, примет смерть, – такой человек явит величайшее доказательство своей ревности и презрения к здешней жизни. Исследующий сущее и устремляющийся к надеждам будущего не будет смерть считать за смерть; и, видя умершего, лежащего пред глазами, не будет, подобно толпе, страдать, размышляя о воздаянии. И как земледелец, видя разбрасываемый хлеб, не падает духом и не приходит в печаль, так и праведник, украшенный добродетелями и ежедневно ожидающий царствия, когда увидит смерть, лежащую пред его глазами, – не тревожится, как толпа, не трепещет и не возмущается, потому что знает, что смерть для живших праведно есть перемена на лучшее, удаление к более превосходному, устремление к воздаянию. Поэтому, есть могилы пред городами, могилы пред полями; и повсюду предлагается научение нашему смирению, чтобы мы постоянно помнили о собственной слабости. Как кто-либо, спеша войти в царственный город, украшенный богатством, могуществом и иными достоинствами, прежде чем он увидит то, что он воображает, видит сначала, что есть, так и мы научаемся сначала тому, во что мы обратимся, и только потом научаемся видеть внутренние образы. И не только это, но часто бывает также, что муж, когда хочет взять жену, поступает по закону, пишет обязательство, касающееся приданого, – и тут же, хотя брачный союз еще не заключен, вписывается о смерти. Он еще не жил с женою, но решению смерти против него и против нее он уже наперед подчиняется и пишет следующее: если умрет муж прежде жены; если жена умрет прежде мужа, то будет то-то и то-то. И не только о существующем и о живом принимаются во внимание решения смерти, но также и о том, что еще не явилось на свет. В самом деле, что это значит: если "рожденное" дитя умрет? Еще нет плода, а решение принято. Затем кто-нибудь изучает природу по табличкам; но вот ему пришлось испытать что-нибудь, что случается с человеком, или у него умерла жена, – он забывает, что написал, и начинает выкликать вот эти и другие трагические слова: "вот что, – говорит он, – довелось испытать мне! Думал ли я, что это случится со мной, и я лишусь супруги?" Что говоришь ты? Ты был вне несчастий, – и тогда знал пределы природы; а когда впал в несчастье, ты позабыл о ее законах? Итак, когда видишь кого-нибудь из близких уходящим отсюда, не негодуй, приди в себя, исследуй совесть, смотри: немного спустя и тебе предстоит та же участь. Но умерший, говорят, истлевает, становится прахом и пеплом. Вот именно этому-то следует особенно радоваться. Ведь когда кто-нибудь намеревается перестроить старый, пришедший в ветхость дом, он сначала выселяет живущих в нем и уже потом строит более великолепный. И это не огорчает выселенных, а напротив радует, потому что они обращают внимание не на видимое разрушение, но представляют себе в воображении будущее строение, которого еще не видят. Совершенно то же самое и в действиях Божиих: имея разрушить наше тело, Он прежде изводит обитающую в нем душу, как из жилища, чтобы, построивши более великолепное, снова ввести ее в него с большею славою. И Адам при творении не видел, что он взят от земли. Бог сотворил душу не прежде тела, чтобы он не видел творения, а потому не знал и о своем ничтожестве; но когда он восстанет в воскресение, он конечно узнает, что восстает освобождаясь от праха. Если мертвый и не видит себя, он видел ставшего прахом прежде него и видением научается. Не видел ли ты мужей смелых и гордых, как они в смерти были унижены? Возвещается смерть, и сердце всех трепещет. Вблизи памятников мы философствуем о том, что с нами будет, и пустословим; но едва вышли из гробниц, как уже забыли об унижении. В гробнице каждый обращается к своему соседу с такими восклицаниями: о, бедствие! о, жалкая жизнь наша! что будет с нами! Но что же это мы издаем восклицанья, а продолжаем грабить и злопамятствовать? И каждый рассуждает с таким видом, как будто тотчас же намерен отказаться от всех пороков, но рассуждает только в своих внутренних размышлениях, внешними же делами он противится Богу. Но возвратимся к предмету. Почему, скажи мне, ты плачешь так об умершем? Что он был дурен? Но тут следует благодарить, потому что пресечены пороки его. Он был щедр и разумен? Но и в этом случае следует благодарить за то, что он скоро взят, и прежде чем зло изменило его разум. Но он был молод? И за это возблагодари и прославь Взявшего. Как призванных к власти многие провожают с молитвами, так и умерших святых, как призванных к большей чести, следует провожать с усиленными молениями. Я конечно не хочу сказать, что вы не должны скорбеть по умершим, но не следует делать это неумеренно. Если мы будем думать, что умерший мертв, и что Бог оставил его, мы не получим достаточного утешения. Негодовать на это есть свойство тех, кто ищет от природы того, что выше ее. Человек рожден и смертен: итак, что же скорбишь о совершившемся сообразно с природой? Ведь ты не скорбишь, что питаешься, принимая пищу? Не стремишься жить без питания?' Так и относительно смерти: не ищи бессмертия, родившись смертным. Это однажды определено и узаконено. Но когда Бог призывает и хочет нечто взять от нас, не станем, как неблагодарные рабы, покидать Владычного. Если бы Он взял деньги, честь и славу, тело, самую даже душу, Он взял бы свое; если бы он взял твоего сына, – не сына твоего, но раба Своего Он взял бы. Если мы сами не принадлежим себе, как может быть нашим то, что есть Его? Если душа не твоя, как могут быть твоими деньги? Если же они не твои, как ты тратишь на недолжное то, что не принадлежит тебе? Не говори, что трачу мое и от моего роскошничаю. Не от твоего, но от чужого. Говорю: от чужого, – ты сам так хочешь, – потому что Богу угодно, чтобы твоим было то, что доверено тебе от имени бедных. Чужое бывает твоим, если ты тратишь это на них; если же ты тратишь на себя, тогда твое становится чужим. Разве ты не видишь, что в нашем теле руки служат, рот растирает пищу, желудок принимает ее? Ведь не говорит же желудок: так как я принял, я должен все удержать? То же самое и глаз: хотя им принимается весь свет, но разве он один удерживает его на этом основании, разве не дает свет и всему телу? И ходят одни ноги, но разве они переставляют только себя? Разве ими не переставляется и все тело? Каждый из тех, кто имеет какое-либо необходимое дело, если бы он не захотел передать другому от своего искусства что-либо полезное, погубил бы не только других, но также и себя. Если бы бедные стали мстить за вашу порочность, свойственную людям скупым и богатым, они скоро сделали бы вас бедняками, если бы те не захотели поделиться своим с нуждающимися. Но я, говорит, потерял сына своего единственного, воспитанного среди большого богатства, подававшего прекрасные надежды, сына, который должен бы быть моим преемником по наследию. Так что же? Не испускай стонов, но возблагодари Бога, и прославь Отнявшего, – и это будет нисколько не ниже Авраама: как тот отдал сына по повелению Божию, так и ты не сетовал, когда Бог взял его. Если ты, видя твоего сына умершим, возблагодаришь Бога, то получишь награду не меньшую, чем тот, кто привел сына своего и отдал его как жертву. И если ты остановишь рыдания и сетования, и всех станешь побуждать к славословию, ты получишь бесчисленные награды и свыше, и от земли: люди будут удивляться тебе, ангелы рукоплескать, Бог награждать. Но как можно, скажет кто-либо, не плакать о том, от кого я уже не услышу более имя "отец". Что говоришь ты? Разве ты потерял дитя, лишился сына? Нет, ты только приобрел его и крепче овладел им. И имени отца ты не утратил, но получил право на лучшее имя, потому что на будущее время ты получишь имя отца не от смертного сына, но от бессмертного. Хоть сына и нет, ты не думай, что потерял его; но будто отлучившись в путешествие, он даже по родству не оставил тебя вместе с телом. Он есть не дитя, лежащее пред тобой, но тот, который разлучился и вознесся к небу. Итак, когда видишь глаза закрытые и уста сомкнутые и тело недвижимое, ты думай не о том, что вот эти уста уже не издают звука, эти глаза не видят, эти ноги не ходят; но думай о том, что уста эти будут говорить лучшее, глаза увидят большее, ноги будут вознесены на облаках, и что тленное это тело облечется в бессмертие, и что ты получишь превосходнейшего сына. Вспомни патриарха Авраама, который не видел Исаака умершим, но, что гораздо тяжелее и мучительнее, получил приказание самому принести его в жертву. Однако он не противился приказанию, не рыдал и не восклицал чего-нибудь вроде следующего: разве для того Ты сделал меня отцом, чтобы стать мне убийцей сына? Лучше было бы совсем не давать его, чем давши, взять его так обратно. Ты хочешь взять? Но для чего приказываешь мне убить его, мне осквернить собственную мою десницу? Не чрез этого ли сына Ты обещал мне наполнить потомством вселенную? Как Ты дашь плоды, вырывая корень? Кто видел, кто слышал подобное? Я ошибался, обманут! Ничего подобного он не говорил, не думал, не противился Повелевшему, не требовал доводов, но услышавши: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и (…) принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе (Быт. 22:2), исполнил повеление с такою ревностью, что сделал даже больше, чем было приказано. Он скрыл это от жены и утаил от рабов, оставив их ждать внизу горы. Теперь подумай только, каково ему было разговаривать с сыном наедине, когда никого другого не было, и сердце оттого разгоралось еще сильнее, и любовь делалась пламеннее? Какое слово может достаточно выразить это? Он повел мальчика на тору, связал ему ноги, положил на дрова и поднял нож, готовясь нанести удар. Не знаю, как рассказать это, в каких словах. Знал один он, сделавший это. Никакими словами нельзя выразить это. Как не отнялась у него рука? Как нервы выдержали напряжение? Как не удержал его вид мальчика, исполненного тоски? Было дано здесь увидеть все вместе, – как отец стал священником, как жертва принесена без крови, всесожжение совершилось без огня. Он и заколол сына и не заколол его; не заколол рукой, но заколол в намерении, чтобы этим научить всех на будущее время тому, что следует чтить повеления Божии выше и детей, и природы, всего сущего и даже выше самой души. Вообрази доблесть человека, когда он получил приказание заколоть сына своего единородного, данного ему сверх всяких ожиданий, – сколько поднялось в нем размышлений! Но он все подчинил их, все они были пред ним в трепете, более чем копьеносцы пред царем. Одним взглядом он усмирил их, и ни одно из них не осмелилось подать свой голос, но все они были в таком согласии, что скорее украшали самого Авраама, чем внушали ему страх. Посмотри еще на его твердость. Природа своим оружием клонила его к земле, но он стоял, воздвигнув руку, в ней был не венок, а нож, который лучше всякого венка. Сонмы ангелов приветствовали его, и Бог объявил с неба о его торжестве. Может ли быть что-нибудь, равное этому трофею? Если бы, после победы атлета, не вестник снизу, но царь сверху объявил его победителем на олимпийских играх, разве он не думал бы, что это драгоценнее венков? И разве это не приковало бы внимание всего театра? Когда же не царь-человек, а сам Бог, и не в театре, а пред вселенной, при сонмах ангелов и архангелов, объявляет его победителем, возглашая это свыше громким голосом, – где, скажи мне, поместим такого святого? Если родителям нелегко высказать пренебрежение даже к дурным детям, но они и таких жалеют, то можно ли бояться преувеличений красноречия в таком случае, когда сын был кровный, единственный, возлюбленный, и когда он должен был принять заклание от самого отца? О, блаженная десница, какого она сподобилась меча! О, меч достохвальный, какой десницы он удостоен! О, меч достохвальный, на какое употребление он был приготовлен, и какое служение принял, какому образу послужил, как, обагренный кровью, не был однако обагрен ею! Поистине не знаю, что говорю, так удивительно было зрелище! Он не коснулся шеи отрока и не прошел по гортани святого, не обагрился кровью праведного, но он более, чем коснулся, прошел, обагрился; орошенный кровью не был омочен ею.

    Может быть вы думаете, что я вне себя говорю такие противоречия; правда, я вне себя, когда воображаю удивительное зрелище праведника, но я не высказываю противоречий. Рука праведного вонзила нож в гортань отрока, но рука Божия не допустила ей, готовой нанести удар, оскверниться кровью отрока. Поистине не только Авраам держал нож, но и сам Бог. Бог в мыслях Авраама побуждал его, но удержал его чрез слово. Смотри же, Он сказал: заколи, и Авраам тотчас приготовляет нож; сказал: не закалай, и он с такою же поспешностью опускает нож. Он почитал за лучшее вовсе не называться отцом, чтобы только явить себя рабом верным. И так как он отказался от своего ради Бога, то поэтому и Бог, возвращая принадлежащее ему, сверх того оказал ему милость Свою. По мере ревности было также и повеление. Ты не говори того, что он только построил жертвенник и возложил дрова, но вспомни также голос отрока; подумай о том, какой вихрь мыслей захватил его, как они словно огненные копья вонзались и терзали его, в то время, когда он слышал слова отрока: отец, где же агнец (Быт. 22:7)? Если многие, даже теперь и не будучи родителями, не в силах выдержать это, что же должен был испытать он? Он, который родил и воспитал отрока, получил его в старости, и только его единственного; который видел его, слушал, а вскоре намеревался заколоть? Но во всем этом ничто не поколебало этого адаманта и не сокрушило его. Он не говорил: что ты называешь отцом того, кто немного спустя уже не будет твоим отцом, кто утратит эту честь? Но что он сказал? Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой (Быт. 22:8). Оба называют друг друга природными именами, – тот говорит: "отец", этот – "сын". С обеих сторон начиналась трудная борьба; предстояла великая буря, но нигде не было кораблекрушения. Исаак же, после того как услышал о Боге, ничего не сказал более и не предлагал еще вопросов: так мудро было дитя в таких молодых летах! Неужели все вы не возгорались духом? Неужели каждый из вас мысленно не обнимает отрока, не любит его, не удивляется его разумению, не отдает должного его чистоте? Даже связанный и положенный на дрова, он не пришел в исступление от ужаса, не пытался спрыгнуть, не поносил отца как безумного, но был связан, вознесен, возложен и все переносил в молчании, как некий агнец, даже более, как общий всем Владыка, Которому он уподобился кротостью и Которого был образом: как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен (Ис. 53:7). Пусть не говорят мне, что Авраам не скорбел и не испытал свойственного родителям чувства; желая изобразить его философом свыше меры, пусть не лишают его венца похвалы. Если мы, увидев неожиданно на площади людей, которых ведут на смерть, приходим в уныние, скорбим, а часто даже плачем, хотя бы люди эти отдавались порокам и долгое время вели такую жизнь, хотя бы они были незнакомы с нами, и мы никогда не видели их, то как же не испытал скорби, которая тяжелее всякого наказания и страдания, тот, кто получил приказание убить своими руками и принести во всесожжение собственного сына, кровного, единственного, рожденного вопреки ожиданиям, после того как прошло столько времени, в глубокой старости и уже выросшего? Если бы это был камень, железо, сам адамант, – не подался ли бы и он, не был ли бы тронут видом отрока, разумностью его слов, чистотою его души? Он услышал, что Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой (Быт. 22:8), и более не расспрашивал; он видел, как отец связывает его, и не противился; он был возложен на дрова и не соскочил; он видел нож, занесенный над ним, и не пришел в ужас. Что может быть чище этой души? Итак, осмелятся ли еще сказать, что все это не причинило Аврааму никаких страданий? Если бы кто-нибудь намеревался убить своего врага, неприятеля; если бы это был даже зверь, – неужели он сделал бы это без скорби? Нет, нет. Поэтому, прошу тебя и умоляю: если ты потерял сына или дочь, не плачь так непристойно и не терзай себя, но подумай, что Авраам заколол собственного сына и не плакал, не сказал горького слова. И Иов скорбел, сколько следует скорбеть отцу, любящему детей. Но то, что мы делаем теперь, есть скорее дело недругов и противников. Если бы ты стал скорбеть и плакать в то время, когда кого-нибудь взяли во дворец и там стали венчать на царство, я назвал бы тебя не другом венчанного, но недругом и противником. Но я не знаю, скажешь ты, куда он ушел? Почему же не знаешь, скажи мне? Хорошо ли он жил, или худо, ясно, куда он пойдет. Я потому, скажут, скорблю, что он ушел из жизни грешником. Но и в этом случае следует радоваться тому, что пресечены грехи, и он еще не увеличил их; помогать же ему, насколько помощь возможна, следует не слезами, но молитвами, умилостивлениями, милостынями и приношениями, потому что не напрасно это придумано, и не всуе предстоящий пред алтарем, при совершении страшных таинств, восклицает: за всех, принявших во Христе успокоение, и за тех, кто творит память о них, – это совершается по установлению Св. Духа. Ведь, если детей Иова очистила жертва отца, что же удивительного, если умершим будет дано некоторое успокоение, когда мы делаем за них приношения? Итак, не будем безрассудно оплакивать умерших, но будем плакать о тех из них, кто скончался в богатстве и не сумел получить от богатства ничего, облегчающего судьбу души их; о тех, кто имел возможность очиститься от грехов и не захотел воспользоваться этим. Будем плакать об этих людях, каждый наедине и все вместе, и не один день, не два, а всю нашу жизнь, и поможем им по мере сил. Придумаем помочь им чем-нибудь: хоть немного, но поможем. Как и какими способами? Молясь сами, убеждая других творить молитвы за них, постоянно подавая за них милостыню бедным. Какую цену имеет это дело? Послушай, что говорит Бог: "Я буду охранять город сей ради Себя и ради Давида, раба Моего" (4 Пар. 19:34). Но если одна память о праведном имеет такое значение, какую же цену будет иметь то, когда ради него будут совершены и дела? Не напрасно узаконили апостолы творить память об умерших при совершении страшных таинств. Они знали, что умершим будет великая выгода, что они получат от этого много пользы. Когда весь народ стоит, простирая руки, и сонм священников с ними; когда предлежит страшная жертва, – как мы можем не умилостивить Бога, молясь за тех людей? Но это мы говорим о тех людях, кто принял смерть в вере; оглашаемые же недостойны воспринять это утешение, они лишены всякой подобной помощи, кроме одного средства помочь им. Какого же? Можно неустанно подавать за них бедным, и это даст им некоторое успокоение. Таким образом не смерть есть зло, но смерть во грехах. Не хотите ли вы, чтобы я сказал любви вашей, откуда в нас страх смерти? Любовь к царству небесному не поразила нас, желание будущих наград не возгоралось в нас, – потому что мы презрели бы тогда все настоящее. Тот, кто всегда боится геенны, не будет бояться смерти. Дозвольте мне, братья, благовременно сказать вам: не будьте детьми по уму, но умалите себя во зле. Малые дети боятся ласки, но не боятся огня, и, если их случайно поднесут к зажженному светильнику, они неосторожно протягивают руку к светильнику и к огню: боятся пустой маски и не боятся действительно страшного огня. Хочешь ли я скажу и другую причину, почему мы не боимся смерти? Мы не ведем строгой жизни, в нас нет доброй совести. Если бы это было, ничто нас не испугало бы, ни смерть, ни потери в имуществе, ничто подобное. Дай мне уверенность в том, что я получу царство небесное, да тогда заколи меня, если хочешь, хоть сегодня: я буду благодарен тебе за это, потому что ты ускоряешь для меня наслаждение теми благами. Но я боюсь, скажет кто-нибудь, умереть несправедливой смертью? Что говоришь ты, скажи мне? Ты боишься несправедливой смерти, а справедливой хочешь? Но кто же этот несчастный и жалкий человек, что предпочитает справедливую смерть, когда можно умереть несправедливо? Если следует бояться смерти, то конечно такой, которая постигает нас по заслугам, потому что принявший несправедливую смерть чрез это самое вступает в общение со всеми святыми. Большинство из тех, кто угодны Богу, приняли несправедливую кончину, – и первый Авель. Он не погрешил против Каина, не оскорбил его, но был убит за то, что чтил Бога. Бог же дозволил это – любя его, или ненавидя? Очевидно, дозволил потому, что любил и восхотел сотворить ему большую награду за это неправедное убийство. Не видишь ли отсюда, что следует бояться не несправедливой смерти, а того, чтобы умереть в грехах? Авель умер несправедливо, Каин жил стеная и трепеща. Кто же, скажи мне, блаженнее? Тот, кто получил праведное успокоение, или живущий в грехах? Умерший несправедливо, или тот, кто получил праведное наказание? Что, скажи мне, преступнее убийства? Однако, сделавший его некогда мог явить правду. Выслушай, как это случилось. Некогда мадианитяне, желая навлечь на иудеев гнев Божий и надеясь восторжествовать над ними чрез то, что лишат их благоволения Владыки, нарядили девушек в нарядные одежды и, поставивши в виду войска, обольстили иудеев, введя их в непотребство. Увидевши это, Финеес выхватил меч и поразил двух осквернявших себя, – обоих он убил при самом грехе их, – убил не потому, что ненавидел умерщвленных, но чтобы не погибли другие. Убийство совершилось, но последовал счастливый конец – спасение всех погибающих: убил двух, а спас неисчислимое множество. И как врачи, отсекая сгнившие члены, спасают все тело, так и он сделал, и это было вменено ему в правду. Итак, не будем безрассудно оплакивать умерших; будем плакать о тех, кто умер во грехах: эти достойны плача, воплей и слез. Какая надежда, скажи мне, остается тому, кто ушел во грехах туда, где нельзя сложить с себя грехи свои? Пока они были здесь, была может быть великая надежда, что они покаются и исправятся. Но после того как они сошли в ад, где нельзя приобрести что-нибудь покаянием во гробе, – говорится, – кто будет славить Тебя? (Пс. 6:6), не достойны ли они слез? Итак будем плакать об умирающих так, – я не препятствую. Будем плакать, но не бесчинно, – не рвя на себе волос, не обнажая плеч, не царапая лицо, но с тихой душой источая необильные слезы. Это принесет нам пользу, потому что оплакивающий так умершего сам гораздо лучше позаботится, чтобы с ним не случилось того же самого. И еще когда ты видишь такую картину: несут по улице мертвого, за ним идут осиротевшие дети, жена-вдова рыдает, слуги плачут, друзья печальны, – тогда вспомни о суетности всего существующего и о том, что оно ничем не разнится от тени и сновидений. Подумай о дворцах великих и славных людей и о том, как теперь они срыты до основания; вообрази, как эти люди были сильны, а теперь исчезла даже самая память о них. Многие из властелинов сидели на земле, тот же, о ком не думали, носил венец (Сир. 11:5). Тебе недостаточно этого? Подумай тогда о том, что может случиться с тобой еще раньше смерти, в то время когда ты спишь: не в силах ли тогда убить тебя даже незначительный зверь? Со многими часто случалось, что небольшой зверек, упавший с крыши, повредит глаз или причинит какую-нибудь другую опасность. Поразмысли об этом и не удивляйся блестящей внешности людей, не дивись на самодовольно закинутую голову, на щегольское платье, на коней и слуг. Подумай о том, чем все это кончится. Если ты дивишься видимому, я покажу тебе в живописи гораздо лучше этого. Но как мы не удивляемся, в то время когда видим существо того, что изображено в живописи, потому что оно – одна грязь, так и то. И то – тоже грязь, или лучше: оно таково, прежде чем разрушиться и превратиться в прах. Покажи мне надменного человека, когда он в лихорадке и лишился самообладания, – и тогда я буду разговаривать с тобой и скажу тебе: где теперь те, кто, в сопровождении толпы слуг, тщеславясь выступал на улице? Где одетые в шелковые одежды, раздушенные благовонными мастями, содержащие приживальщиков, не покидающие театра? Где те роскошные пиры, толпы музыкантов, услужливость льстецов, безмерный смех, покой души, широкие планы, жизнь изнеженная, праздная и роскошная? Все прошло, все исчезло. А что сталось с телом, на которое тратилось столько попечений, о чистоте которого так заботились? Пойди к гробнице, посмотри на прах, на пепел, на червей, на отвратительный вид места: посмотри и рыдай горько. И если бы наказание ограничилось только прахом! Но ты теперь от этого гроба и от этих червей перенесись мыслью к тому бессмертному червю, к скрежету зубовному, ко тьме кромешной, к огню неугасимому, к тем страшным невыносимым мукам, к жизни бесконечной. Здесь и блага и страдания имеют свой конец, – конец весьма близкий, – а там то и другое продолжается на веки вечные, по качеству же они так отличаются от теперешних благ и несчастий, что нельзя и выразить это. А что сталось с многочисленными украшениями? Куда девалась изнеженность, угодливость слуг, обилие имущества и владений? Какой ветер, ворвавшись, все это вымел? Для чего дорогие и ненужные расходы на погребение, – расходы, которые приносят значительный ущерб погребающим и никакой пользы умершему. Когда ты слышишь, что Владыка воскрес из мертвых без одеяния, – оставь ради этого безумные заботы о погребении. Христос, когда говорил: так как вы видели Меня алчущим и накормили, жаждущим и напоили, нагим и одели, – Он не прибавил: умершим и погребли. Если же Он даже живым повелевает не иметь ничего больше, кроме покрывала, тем более – умершим. Чем же мы оправдаем себя, когда тело, которое отдано гниению и червям, украшаем, о Христе же, алчущем, жаждущем, нагом и страннике – не печемся? Но и умерший, лежащий на ложе, говорят, носит на себе знаки своего звания и богатства, когда он одет в блестящую одежду, когда бедные и богатые провожают его, когда народ соблюдает благоговейную тишину. Вот особенно это и достойно осмеяния; да оно вскоре и изобличится, как цвет опадающий. Как только мы переступим порог городских ворот и, предавши тело червям, возвратимся назад, где будет, снова спрашиваю тебя, то многочисленное собрание? Что станется с воплями, с волнением? Где светильники, где хоры женщин? Не сон ли все это? А что те крики? Куда девались многочисленные уста, вопившие и убеждавшие быть мужественными, потому что никто не бессмертен? Не теперь следовало это говорить, когда он не слышит; но в то время, когда он хищничал, когда был корыстолюбив, тогда следовало сказать, немного изменивши: не годится быть бесстрашным – никто не бессмертен. Если бы тебе построили дом там, где ты не имел намерения оставаться, ты счел бы для себя это дело убыточным. Но поистине ты хочешь богатеть там, откуда часто приходится уходить, раньше чем наступит вечер. Воздержись от безумия, укроти пожелание. То же самое следует сказать – мужайся! – тому, кто терпит несчастие. Если это и бесполезно для того, кто уже прошел ристалище, – пусть услышат это те, кто болеет такими же недугами, как и он, и кто идет к тому же концу. Так как они, опьяненные деньгами, раньше ни о чем подобном не думают, – то пусть они придут в разум хотя в это время, когда самый вид лежащего подтверждает слова; пусть будут научены, помышляя о том, что немного позднее провожающие и их отведут на тот страшный суд и для получения возмездия за то, что они дурно поступали здесь. Итак, чтобы нам не потерпеть одного и того же вместе с теми, – постараемся измениться, насколько это в наших силах, и исправиться, чтобы быть причастниками и будущих благ во Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава и держава со Отцем и животворящим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

     

     

    Издание:

    Иоанн Златоуст св. О смерти // Его же. Полное собрание творений в 12 т. Т. 12. Кн. 2. – М., 2004, с. 762-774 (Слово 31).

    Текст приводится в переводе на современную орфографию и в адаптированном варианте.

     

    Первоначальный файл с сайта ispovednik.ru.

    Текст в данном оформлении из Библиотеки христианской психологии и антропологии.

     

     

    Последнее обновление файла: 01.04.2014.

     

     

    ПОДЕЛИТЬСЯ С ДРУЗЬЯМИ
    адресом этой страницы

     


     

    НАШ БАННЕР

    (код баннера)

     

    ПРАВОСЛАВНЫЙ ИНТЕРНЕТ

     

    ИНТЕРНЕТ СЧЕТЧИКИ
    Rambler   Яндекс.Метрика
    В СРЕДНЕМ ЗА СУТКИ
    Hits Pages Visits
    3107 2388 659